Маяковский поэма флейта позвоночник


Владимир Маяковский - Флейта-позвоночник (Поэма): читать стих, текст стихотворения полностью

За всех вас,
которые нравились или нравятся,
хранимых иконами у души в пещере,
как чашу вина в застольной здравице,
подъемлю стихами наполненный череп.

Все чаще думаю —
не поставить ли лучше
точку пули в своем конце.
Сегодня я
на всякий случай
даю прощальный концерт.

Память!
Собери у мозга в зале
любимых неисчерпаемые очереди.
Смех из глаз в глаза лей.
Былыми свадьбами ночь ряди.
Из тела в тело веселье лейте.
Пусть не забудется ночь никем.
Я сегодня буду играть на флейте.
На собственном позвоночнике.

1

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда уйду я, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

Буре веселья улицы узки.
Праздник нарядных черпал и черпал.
Думаю.
Мысли, крови сгустки,
больные и запекшиеся, лезут из черепа.

Мне,
чудотворцу всего, что празднично,
самому на праздник выйти не с кем.
Возьму сейчас и грохнусь навзничь
и голову вымозжу каменным Невским!
Вот я богохулил.
Орал, что бога нет,
а бог такую из пекловых глубин,
что перед ней гора заволнуется и дрогнет,
вывел и велел:
люби!

Бог доволен.
Под небом в круче
измученный человек одичал и вымер.
Бог потирает ладони ручек.
Думает бог:
погоди, Владимир!
Это ему, ему же,
чтоб не догадался, кто ты,
выдумалось дать тебе настоящего мужа
и на рояль положить человечьи ноты.
Если вдруг подкрасться к двери спаленной,
перекрестить над вами стёганье одеялово,
знаю —
запахнет шерстью паленной,
и серой издымится мясо дьявола.
А я вместо этого до утра раннего
в ужасе, что тебя любить увели,
метался
и крики в строчки выгранивал,
уже наполовину сумасшедший ювелир.
В карты бы играть!
В вино
выполоскать горло сердцу изоханному.

Не надо тебя!
Не хочу!
Все равно
я знаю,
я скоро сдохну.

Если правда, что есть ты,
боже,
боже мой,
если звезд ковер тобою выткан,
если этой боли,
ежедневно множимой,
тобой ниспослана, господи, пытка,
судейскую цепь надень.
Жди моего визита.
Я аккуратный,
не замедлю ни на день.
Слушай,
всевышний инквизитор!

Рот зажму.
Крик ни один им
не выпущу из искусанных губ я.
Привяжи меня к кометам, как к хвостам
лошадиным,
и вымчи,
рвя о звездные зубья.
Или вот что:
когда душа моя выселится,
выйдет на суд твой,
выхмурясь тупенько,
ты,
Млечный Путь перекинув виселицей,
возьми и вздерни меня, преступника.
Делай что хочешь.
Хочешь, четвертуй.
Я сам тебе, праведный, руки вымою.
Только —
слышишь! —
убери проклятую ту,
которую сделал моей любимою!

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда я денусь, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

2

И небо,
в дымах забывшее, что голубо,
и тучи, ободранные беженцы точно,
вызарю в мою последнюю любовь,
яркую, как румянец у чахоточного.

Радостью покрою рев
скопа
забывших о доме и уюте.
Люди,
слушайте!
Вылезьте из окопов.
После довоюете.

Даже если,
от крови качающийся, как Бахус,
пьяный бой идет —
слова любви и тогда не ветхи.
Милые немцы!
Я знаю,
на губах у вас
гётевская Гретхен.
Француз,
улыбаясь, на штыке мрет,
с улыбкой разбивается подстреленный авиатор,
если вспомнят
в поцелуе рот
твой, Травиата.

Но мне не до розовой мякоти,
которую столетия выжуют.
Сегодня к новым ногам лягте!
Тебя пою,
накрашенную,
рыжую.

Может быть, от дней этих,
жутких, как штыков острия,
когда столетия выбелят бороду,
останемся только
ты
и я,
бросающийся за тобой от города к городу.

Будешь за море отдана,
спрячешься у ночи в норе —
я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона
огненные губы фонарей.

В зное пустыни вытянешь караваны,
где львы начеку,-
тебе
под пылью, ветром рваной,
положу Сахарой горящую щеку.

Улыбку в губы вложишь,
смотришь —
тореадор хорош как!
И вдруг я
ревность метну в ложи
мрущим глазом быка.

Вынесешь на мост шаг рассеянный —
думать,
хорошо внизу бы.
Это я
под мостом разлился Сеной,
зову,
скалю гнилые зубы.
С другим зажгешь в огне рысаков
Стрелку или Сокольники.

Это я, взобравшись туда высоко,
луной томлю, ждущий и голенький.
Сильный,
понадоблюсь им я —
велят:
себя на войне убей!
Последним будет
твое имя,
запекшееся на выдранной ядром губе.

Короной кончу?
Святой Еленой?
Буре жизни оседлав валы,
я — равный кандидат
и на царя вселенной,
и на
кандалы.

Быть царем назначено мне —
твое личико
на солнечном золоте моих монет
велю народу:
вычекань!
А там,
где тундрой мир вылинял,
где с северным ветром ведет река торги,-
на цепь нацарапаю имя Лилино
и цепь исцелую во мраке каторги.

Слушайте ж, забывшие, что небо голубо,
выщетинившиеся,
звери точно!
Это, может быть,
последняя в мире любовь
вызарилась румянцем чахоточного.

3

Забуду год, день, число.
Запрусь одинокий с листом бумаги я.
Творись, просветленных страданием слов
нечеловечья магия!

Сегодня, только вошел к вам,
почувствовал —
в доме неладно.
Ты что-то таила в шелковом платье,
и ширился в воздухе запах ладана.
Рада?
Холодное
«очень».
Смятеньем разбита разума ограда.
Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен.

Послушай,
все равно
не спрячешь трупа.
Страшное слово на голову лавь!
Все равно
твой каждый мускул
как в рупор
трубит:
умерла, умерла, умерла!
Нет,
ответь.
Не лги!
(Как я такой уйду назад?)

Ямами двух могил
вырылись в лице твоем глаза.

Могилы глубятся.
Нету дна там.
Кажется,
рухну с помоста дней.
Я душу над пропастью натянул канатом,
жонглируя словами, закачался над ней.

Знаю,
любовь его износила уже.
Скуку угадываю по стольким признакам.
Вымолоди себя в моей душе.
Празднику тела сердце вызнакомь.

Знаю,
каждый за женщину платит.
Ничего,
если пока
тебя вместо шика парижских платьев
одену в дым табака.
Любовь мою,
как апостол во время оно,
по тысяче тысяч разнесу дорог.
Тебе в веках уготована корона,
а в короне слова мои —
радугой судорог.

Как слоны стопудовыми играми
завершали победу Пиррову,
Я поступью гения мозг твой выгромил.
Напрасно.
Тебя не вырву.

Радуйся,
радуйся,
ты доконала!
Теперь
такая тоска,
что только б добежать до канала
и голову сунуть воде в оскал.

Губы дала.
Как ты груба ими.
Прикоснулся и остыл.
Будто целую покаянными губами
в холодных скалах высеченный монастырь.

Захлопали
двери.
Вошел он,
весельем улиц орошен.
Я
как надвое раскололся в вопле,
Крикнул ему:
«Хорошо!
Уйду!
Хорошо!
Твоя останется.
Тряпок нашей ей,
робкие крылья в шелках зажирели б.
Смотри, не уплыла б.
Камнем на шее
навесь жене жемчуга ожерелий!»

Ох, эта
ночь!
Отчаянье стягивал туже и туже сам.
От плача моего и хохота
морда комнаты выкосилась ужасом.

И видением вставал унесенный от тебя лик,
глазами вызарила ты на ковре его,
будто вымечтал какой-то новый Бялик
ослепительную царицу Сиона евреева.

В муке
перед той, которую отдал,
коленопреклоненный выник.
Король Альберт,
все города
отдавший,
рядом со мной задаренный именинник.

Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы!
Весеньтесь жизни всех стихий!
Я хочу одной отравы —
пить и пить стихи.

Сердце обокравшая,
всего его лишив,
вымучившая душу в бреду мою,
прими мой дар, дорогая,
больше я, может быть, ничего не придумаю.

В праздник красьте сегодняшнее число.
Творись,
распятью равная магия.
Видите —
гвоздями слов
прибит к бумаге я.

Анализ поэмы «Флейта-позвоночник» Маяковского

В. Маяковский всегда воспринимался в обществе в качестве дерзкого и вызывающего хулигана. Созданный им самим образ, казалось бы, перечеркивал саму возможность возникновения чистого и светлого чувства. Тем не менее поэт все жизнь страдал от неразделенной любви к Л. Брик. В момент знакомства женщина уже была замужем, но это нисколько ей не мешало. Лиля придерживалась достаточно свободных взглядов на любовные отношения. Роман с Маяковским она считала просто очередным незначительным увлечением. Поэт же впервые был вынужден признать, что полностью поглощен страстью. «Любовный треугольник» стал неизменной темой для обсуждения в обществе. Поэт знал, что над ним смеются, и сходил с ума от ревности. Он посвятил Л. Брик большое количество стихотворений, одно из них – «Флейта-позвоночник» (1915 г.).

В «Прологе» Маяковский произносит символический тост за всех женщин. Он намекает о своем возможном самоубийстве («поставить… точку пули») и предупреждает, что произведение может стать «прощальным концертом».

Автор поражен своим состоянием. Ведь он всегда отрицал высокие чувства, считал, что ему подвластен весь мир, не признавал Бога. Но внезапно вспыхнувшая любовь, как божественное повеление, оглушила и поставила его на колени. Если свою любовь Маяковский считает божественным даром, то мужа Брик – посланцем Сатана («если… перекрестить, …издымится мясо дьявола»).

Поэт пытается отречься и забыть о женщине, но это ему не удается. Невыносимая ревность приводит его в отчаяние, единственно возможный выход он видит только в смерти («скоро сдохну»). Маяковский даже забывает о своем атеизме. В качестве последнего средства он обращается с мольбой к Богу. Автор призывает «всевышнего инквизитора» ждать его скорого прибытия и готовить нечеловеческие пытки. Он согласен безмолвно вынести все мучения и страдания, лишь бы избавиться от них в земной жизни.

Маяковский отрекается от прежних убеждений, направленных против любви. Он понимает, что она лежит в основе всех поступков людей. Участники Первой мировой войны, несмотря на всю их жестокость и хладнокровие, умирают с именем и образом любимых женщин. Это придает их последним минутам смысл и наполняет сердца счастьем. Поэт считает, что его чувство глубже и сильнее всех остальных. Используя яркие образы и сравнения, он изображает неразрывную связь между собой и любимой женщиной («тебя вцелую сквозь туманы», «разлился Сеной», «твое личико на… золоте моих монет»).

Маяковский описывает и одно из холодных свиданий с Л. Брик, которое прервано приходом мужа. Современники утверждали, что поэт сам устраивал женщине скандалы. Возможно, в стихотворении звучат его реальные слова: «Хорошо! Уйду! Хорошо!».

Поэт в ярости покидает супругов и направляется домой, пытаясь выплеснуть отчаяние в стихах. Творчество остается для него единственным средством, которым он может привлечь к себе любимую. Несмотря на сложные взаимоотношения, Л. Брик действительно уважала произведения Маяковского.

«Флейта-позвоночник» — одно из первых стихотворений Маяковского в жанре любовной лирики. Страдания поэта длились всю его жизнь и закончились предсказанным очень давно самоубийством.

Флейта-позвоночник (Поэма) — Маяковский. Полный текст стихотворения — Флейта-позвоночник (Поэма)

Пролог

За всех вас,
которые нравились или нравятся,
хранимых иконами у души в пещере,
как чашу вина в застольной здравице,
подъемлю стихами наполненный череп.

Все чаще думаю —
не поставить ли лучше
точку пули в своем конце.
Сегодня я
на всякий случай
даю прощальный концерт.

Память!
Собери у мозга в зале
любимых неисчерпаемые очереди.
Смех из глаз в глаза лей.
Былыми свадьбами ночь ряди.
Из тела в тело веселье лейте.
Пусть не забудется ночь никем.
Я сегодня буду играть на флейте.
На собственном позвоночнике.

1

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда уйду я, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

Буре веселья улицы узки.
Праздник нарядных черпал и черпал.
Думаю.
Мысли, крови сгустки,
больные и запекшиеся, лезут из черепа.

Мне,
чудотворцу всего, что празднично,
самому на праздник выйти не с кем.
Возьму сейчас и грохнусь навзничь
и голову вымозжу каменным Невским!
Вот я богохулил.
Орал, что бога нет,
а бог такую из пекловых глубин,
что перед ней гора заволнуется и дрогнет,
вывел и велел:
люби!

Бог доволен.
Под небом в круче
измученный человек одичал и вымер.
Бог потирает ладони ручек.
Думает бог:
погоди, Владимир!
Это ему, ему же,
чтоб не догадался, кто ты,
выдумалось дать тебе настоящего мужа
и на рояль положить человечьи ноты.
Если вдруг подкрасться к двери спаленной,
перекрестить над вами стёганье одеялово,
знаю —
запахнет шерстью паленной,
и серой издымится мясо дьявола.
А я вместо этого до утра раннего
в ужасе, что тебя любить увели,
метался
и крики в строчки выгранивал,
уже наполовину сумасшедший ювелир.
В карты бы играть!
В вино
выполоскать горло сердцу изоханному.

Не надо тебя!
Не хочу!
Все равно
я знаю,
я скоро сдохну.

Если правда, что есть ты,
боже,
боже мой,
если звезд ковер тобою выткан,
если этой боли,
ежедневно множимой,
тобой ниспослана, господи, пытка,
судейскую цепь надень.
Жди моего визита.
Я аккуратный,
не замедлю ни на день.
Слушай,
всевышний инквизитор!

Рот зажму.
Крик ни один им
не выпущу из искусанных губ я.
Привяжи меня к кометам, как к хвостам
лошадиным,
и вымчи,
рвя о звездные зубья.
Или вот что:
когда душа моя выселится,
выйдет на суд твой,
выхмурясь тупенько,
ты,
Млечный Путь перекинув виселицей,
возьми и вздерни меня, преступника.
Делай что хочешь.
Хочешь, четвертуй.
Я сам тебе, праведный, руки вымою.
Только —
слышишь! —
убери проклятую ту,
которую сделал моей любимою!

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда я денусь, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

2

И небо,
в дымах забывшее, что голубо,
и тучи, ободранные беженцы точно,
вызарю в мою последнюю любовь,
яркую, как румянец у чахоточного.

Радостью покрою рев
скопа
забывших о доме и уюте.
Люди,
слушайте!
Вылезьте из окопов.
После довоюете.

Даже если,
от крови качающийся, как Бахус,
пьяный бой идет —
слова любви и тогда не ветхи.
Милые немцы!
Я знаю,
на губах у вас
гётевская Гретхен.
Француз,
улыбаясь, на штыке мрет,
с улыбкой разбивается подстреленный авиатор,
если вспомнят
в поцелуе рот
твой, Травиата.

Но мне не до розовой мякоти,
которую столетия выжуют.
Сегодня к новым ногам лягте!
Тебя пою,
накрашенную,
рыжую.

Может быть, от дней этих,
жутких, как штыков острия,
когда столетия выбелят бороду,
останемся только
ты
и я,
бросающийся за тобой от города к городу.

Будешь за море отдана,
спрячешься у ночи в норе —
я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона
огненные губы фонарей.

В зное пустыни вытянешь караваны,
где львы начеку, —
тебе
под пылью, ветром рваной,
положу Сахарой горящую щеку.

Улыбку в губы вложишь,
смотришь —
тореадор хорош как!
И вдруг я
ревность метну в ложи
мрущим глазом быка.

Вынесешь на мост шаг рассеянный —
думать,
хорошо внизу бы.
Это я
под мостом разлился Сеной,
зову,
скалю гнилые зубы.
С другим зажгешь в огне рысаков
Стрелку или Сокольники.

Это я, взобравшись туда высоко,
луной томлю, ждущий и голенький.
Сильный,
понадоблюсь им я —
велят:
себя на войне убей!
Последним будет
твое имя,
запекшееся на выдранной ядром губе.

Короной кончу?
Святой Еленой?
Буре жизни оседлав валы,
я — равный кандидат
и на царя вселенной,
и на
кандалы.

Быть царем назначено мне —
твое личико
на солнечном золоте моих монет
велю народу:
вычекань!
А там,
где тундрой мир вылинял,
где с северным ветром ведет река торги, —
на цепь нацарапаю имя Лилино
и цепь исцелую во мраке каторги.

Слушайте ж, забывшие, что небо голубо,
выщетинившиеся,
звери точно!
Это, может быть,
последняя в мире любовь
вызарилась румянцем чахоточного.

3

Забуду год, день, число.
Запрусь одинокий с листом бумаги я.
Творись, просветленных страданием слов
нечеловечья магия!

Сегодня, только вошел к вам,
почувствовал —
в доме неладно.
Ты что-то таила в шелковом платье,
и ширился в воздухе запах ладана.
Рада?
Холодное
«очень».
Смятеньем разбита разума ограда.
Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен.

Послушай,
все равно
не спрячешь трупа.
Страшное слово на голову лавь!
Все равно
твой каждый мускул
как в рупор
трубит:
умерла, умерла, умерла!
Нет,
ответь.
Не лги!
(Как я такой уйду назад?)

Ямами двух могил
вырылись в лице твоем глаза.

Могилы глубятся.
Нету дна там.
Кажется,
рухну с помоста дней.
Я душу над пропастью натянул канатом,
жонглируя словами, закачался над ней.

Знаю,
любовь его износила уже.
Скуку угадываю по стольким признакам.
Вымолоди себя в моей душе.
Празднику тела сердце вызнакомь.

Знаю,
каждый за женщину платит.
Ничего,
если пока
тебя вместо шика парижских платьев
одену в дым табака.
Любовь мою,
как апостол во время оно,
по тысяче тысяч разнесу дорог.
Тебе в веках уготована корона,
а в короне слова мои —
радугой судорог.

Как слоны стопудовыми играми
завершали победу Пиррову,
Я поступью гения мозг твой выгромил.
Напрасно.
Тебя не вырву.

Радуйся,
радуйся,
ты доконала!
Теперь
такая тоска,
что только б добежать до канала
и голову сунуть воде в оскал.

Губы дала.
Как ты груба ими.
Прикоснулся и остыл.
Будто целую покаянными губами
в холодных скалах высеченный монастырь.

Захлопали
двери.
Вошел он,
весельем улиц орошен.
Я
как надвое раскололся в вопле,
Крикнул ему:
«Хорошо!
Уйду!
Хорошо!
Твоя останется.
Тряпок нашей ей,
робкие крылья в шелках зажирели б.
Смотри, не уплыла б.
Камнем на шее
навесь жене жемчуга ожерелий!»

Ох, эта
ночь!
Отчаянье стягивал туже и туже сам.
От плача моего и хохота
морда комнаты выкосилась ужасом.

И видением вставал унесенный от тебя лик,
глазами вызарила ты на ковре его,
будто вымечтал какой-то новый Бялик
ослепительную царицу Сиона евреева.

В муке
перед той, которую отдал,
коленопреклоненный выник.
Король Альберт,
все города
отдавший,
рядом со мной задаренный именинник.

Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы!
Весеньтесь жизни всех стихий!
Я хочу одной отравы —
пить и пить стихи.

Сердце обокравшая,
всего его лишив,
вымучившая душу в бреду мою,
прими мой дар, дорогая,
больше я, может быть, ничего не придумаю.

В праздник красьте сегодняшнее число.
Творись,
распятью равная магия.
Видите —
гвоздями слов
прибит к бумаге я.

Флейта-позвоночник — Маяковский. Полный текст стихотворения — Флейта-позвоночник

поэма

За всех вас,
которые нравились или нравятся,
хранимых иконами у души в пещере,
как чашу вина в застольной здравице,
подъемлю стихами наполненный череп.

Все чаще думаю -
не поставить ли лучше
точку пули в своем конце.
Сегодня я
на всякий случай
даю прощальный концерт.

Память!
Собери у мозга в зале
любимых неисчерпаемые очереди.
Смех из глаз в глаза лей.
Былыми свадьбами ночь ряди.
Из тела в тело веселье лейте.
Пусть не забудется ночь никем.
Я сегодня буду играть на флейте.
На собственном позвоночнике.

1

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда уйду я, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

Буре веселья улицы узки.
Праздник нарядных черпал и черпал.
Думаю.
Мысли, крови сгустки,
больные и запекшиеся, лезут из черепа.

Мне,
чудотворцу всего, что празднично,
самому на праздник выйти не с кем.
Возьму сейчас и грохнусь навзничь
и голову вымозжу каменным Невским!
Вот я богохулил.
Орал, что бога нет,
а бог такую из пекловых глубин,
что перед ней гора заволнуется и дрогнет,
вывел и велел:
люби!

Бог доволен.
Под небом в круче
измученный человек одичал и вымер.
Бог потирает ладони ручек.
Думает бог:
погоди, Владимир!
Это ему, ему же,
чтоб не догадался, кто ты,
выдумалось дать тебе настоящего мужа
и на рояль положить человечьи ноты.
Если вдруг подкрасться к двери спаленной,
перекрестить над вами стёганье одеялово,
знаю -
запахнет шерстью паленной,
и серой издымится мясо дьявола.
А я вместо этого до утра раннего
в ужасе, что тебя любить увели,
метался
и крики в строчки выгранивал,
уже наполовину сумасшедший ювелир.
В карты бы играть!
В вино
выполоскать горло сердцу изоханному.

Не надо тебя!
Не хочу!
Все равно
я знаю,
я скоро сдохну.

Если правда, что есть ты,
боже,
боже мой,
если звезд ковер тобою выткан,
если этой боли,
ежедневно множимой,
тобой ниспослана, господи, пытка,
судейскую цепь надень.
Жди моего визита.
Я аккуратный,
не замедлю ни на день.
Слушай,
всевышний инквизитор!

Рот зажму.
Крик ни один им
не выпущу из искусанных губ я.
Привяжи меня к кометам, как к хвостам
лошадиным,
и вымчи,
рвя о звездные зубья.
Или вот что:
когда душа моя выселится,
выйдет на суд твой,
выхмурясь тупенько,
ты,
Млечный Путь перекинув виселицей,
возьми и вздерни меня, преступника.
Делай что хочешь.
Хочешь, четвертуй.
Я сам тебе, праведный, руки вымою.
Только -
слышишь! -
убери проклятую ту,
которую сделал моей любимою!

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда я денусь, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

2

И небо,
в дымах забывшее, что голубо,
и тучи, ободранные беженцы точно,
вызарю в мою последнюю любовь,
яркую, как румянец у чахоточного.

Радостью покрою рев
скопа
забывших о доме и уюте.
Люди,
слушайте!
Вылезьте из окопов.
После довоюете.

Даже если,
от крови качающийся, как Бахус,
пьяный бой идет -
слова любви и тогда не ветхи.
Милые немцы!
Я знаю,
на губах у вас
гётевская Гретхен.
Француз,
улыбаясь, на штыке мрет,
с улыбкой разбивается подстреленный авиатор,
если вспомнят
в поцелуе рот
твой, Травиата.

Но мне не до розовой мякоти,
которую столетия выжуют.
Сегодня к новым ногам лягте!
Тебя пою,
накрашенную,
рыжую.

Может быть, от дней этих,
жутких, как штыков острия,
когда столетия выбелят бороду,
останемся только
ты
и я,
бросающийся за тобой от города к городу.

Будешь за море отдана,
спрячешься у ночи в норе -
я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона
огненные губы фонарей.

В зное пустыни вытянешь караваны,
где львы начеку,-
тебе
под пылью, ветром рваной,
положу Сахарой горящую щеку.

Улыбку в губы вложишь,
смотришь -
тореадор хорош как!
И вдруг я
ревность метну в ложи
мрущим глазом быка.

Вынесешь на мост шаг рассеянный -
думать,
хорошо внизу бы.
Это я
под мостом разлился Сеной,
зову,
скалю гнилые зубы.
С другим зажгешь в огне рысаков
Стрелку или Сокольники.

Это я, взобравшись туда высоко,
луной томлю, ждущий и голенький.
Сильный,
понадоблюсь им я -
велят:
себя на войне убей!
Последним будет
твое имя,
запекшееся на выдранной ядром губе.

Короной кончу?
Святой Еленой?
Буре жизни оседлав валы,
я - равный кандидат
и на царя вселенной,
и на
кандалы.

Быть царем назначено мне -
твое личико
на солнечном золоте моих монет
велю народу:
вычекань!
А там,
где тундрой мир вылинял,
где с северным ветром ведет река торги,-
на цепь нацарапаю имя Лилино
и цепь исцелую во мраке каторги.

Слушайте ж, забывшие, что небо голубо,
выщетинившиеся,
звери точно!
Это, может быть,
последняя в мире любовь
вызарилась румянцем чахоточного.

3

Забуду год, день, число.
Запрусь одинокий с листом бумаги я.
Творись, просветленных страданием слов
нечеловечья магия!

Сегодня, только вошел к вам,
почувствовал -
в доме неладно.
Ты что-то таила в шелковом платье,
и ширился в воздухе запах ладана.
Рада?
Холодное
"очень".
Смятеньем разбита разума ограда.
Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен.

Послушай,
все равно
не спрячешь трупа.
Страшное слово на голову лавь!
Все равно
твой каждый мускул
как в рупор
трубит:
умерла, умерла, умерла!
Нет,
ответь.
Не лги!
(Как я такой уйду назад?)

Ямами двух могил
вырылись в лице твоем глаза.

Могилы глубятся.
Нету дна там.
Кажется,
рухну с помоста дней.
Я душу над пропастью натянул канатом,
жонглируя словами, закачался над ней.

Знаю,
любовь его износила уже.
Скуку угадываю по стольким признакам.
Вымолоди себя в моей душе.
Празднику тела сердце вызнакомь.

Знаю,
каждый за женщину платит.
Ничего,
если пока
тебя вместо шика парижских платьев
одену в дым табака.
Любовь мою,
как апостол во время оно,
по тысяче тысяч разнесу дорог.
Тебе в веках уготована корона,
а в короне слова мои -
радугой судорог.

Как слоны стопудовыми играми
завершали победу Пиррову,
Я поступью гения мозг твой выгромил.
Напрасно.
Тебя не вырву.

Радуйся,
радуйся,
ты доконала!
Теперь
такая тоска,
что только б добежать до канала
и голову сунуть воде в оскал.

Губы дала.
Как ты груба ими.
Прикоснулся и остыл.
Будто целую покаянными губами
в холодных скалах высеченный монастырь.

Захлопали
двери.
Вошел он,
весельем улиц орошен.
Я
как надвое раскололся в вопле,
Крикнул ему:
"Хорошо!
Уйду!
Хорошо!
Твоя останется.
Тряпок нашей ей,
робкие крылья в шелках зажирели б.
Смотри, не уплыла б.
Камнем на шее
навесь жене жемчуга ожерелий!"

Ох, эта
ночь!
Отчаянье стягивал туже и туже сам.
От плача моего и хохота
морда комнаты выкосилась ужасом.

И видением вставал унесенный от тебя лик,
глазами вызарила ты на ковре его,
будто вымечтал какой-то новый Бялик
ослепительную царицу Сиона евреева.

В муке
перед той, которую отдал,
коленопреклоненный выник.
Король Альберт,
все города
отдавший,
рядом со мной задаренный именинник.

Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы!
Весеньтесь жизни всех стихий!
Я хочу одной отравы -
пить и пить стихи.

Сердце обокравшая,
всего его лишив,
вымучившая душу в бреду мою,
прими мой дар, дорогая,
больше я, может быть, ничего не придумаю.

В праздник красьте сегодняшнее число.
Творись,
распятью равная магия.
Видите -
гвоздями слов
прибит к бумаге я.

Флейта-позвоночник — Владимир Маяковский, читать онлайн

Пролог

За всех вас,
которые нравились или нравятся,
хранимых иконами у души в пещере,
как чашу вина в застольной здравице,
подъемлю стихами наполненный череп.

Все чаще думаю —
не поставить ли лучше
точку пули в своем конце.
Сегодня я
на всякий случай
даю прощальный концерт.

Память!
Собери у мозга в зале
любимых неисчерпаемые очереди.
Смех из глаз в глаза лей.
Былыми свадьбами ночь ряди.
Из тела в тело веселье лейте.
Пусть не забудется ночь никем.
Я сегодня буду играть на флейте.
На собственном позвоночнике.

1

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда уйду я, этот ад тая!

Какому небесному Гофману

*

выдумалась ты, проклятая?!

Буре веселья улицы у́зки.
Праздник нарядных черпал и че́рпал.
Думаю.
Мысли, крови сгустки,
больные и запекшиеся, лезут из черепа.

Мне,
чудотворцу всего, что празднично,
самому на праздник выйти не с кем.
Возьму сейчас и грохнусь навзничь
и голову вымозжу каменным Невским!
Вот я богохулил.
Орал, что бога нет,
а бог такую из пекловых глубин,
что перед ней гора заволнуется и дрогнет,
вывел и велел:
люби!

Бог доволен.
Под небом в круче
измученный человек одичал и вымер.
Бог потирает ладони ручек.
Думает бог:
погоди, Владимир!
Это ему, ему же,
чтоб не догадался, кто́ ты,
выдумалось дать тебе настоящего мужа
и на рояль положить человечьи ноты.
Если вдруг подкрасться к двери спа̀ленной,
перекрестить над вами стёганье одеялово,
знаю —
запахнет шерстью па́ленной,
и серой издымится мясо дьявола.

А я вместо этого до утра раннего
в ужасе, что тебя любить увели,
метался
и крики в строчки выгранивал,
уже наполовину сумасшедший ювелир.
В карты б играть!
В вино
выполоскать горло сердцу изоханному.

Не надо тебя!
Не хочу!
Все равно
я знаю,
я скоро сдохну.

Если правда, что есть ты,
боже,
боже мой,
если звезд ковер тобою выткан,
если этой боли,
ежедневно множимой,
тобой ниспослана, господи, пытка,
судейскую цепь надень.
Жди моего визита.
Я аккуратный,
не замедлю ни на день.
Слушай,
Всевышний инквизитор!

Страницы: 1 2 3 4

Флейта-позвоночник (Маяковский) — Викитека

ФЛЕЙТА-ПОЗВОНОЧНИК

Пролог

За всех вас,
которые нравились или нравятся,
хранимых иконами у души в пещере,
как чашу вина в застольной здравице,
подъемлю стихами наполненный череп.

Все чаще думаю —
не поставить ли лучше
точку пули в своем конце.
Сегодня я
10 на всякий случай
даю прощальный концерт.

Память!
Собери у мозга в зале
любимых неисчерпаемые очереди.
Смех из глаз в глаза лей.
Былыми свадьбами ночь ряди.
Из тела в тело веселье лейте.
Пусть не забудется ночь никем.
Я сегодня буду играть на флейте.
20 На собственном позвоночнике.

1


Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда уйду я, этот ад тая!
Какому небесному Гофману[1]
выдумалась ты, проклятая?!

Буре веселья улицы у́зки.
Праздник нарядных черпал и че́рпал.
Думаю.
Мысли, крови сгустки,
больные и запекшиеся, лезут из черепа.

30 Мне,
чудотворцу всего, что празднично,
самому на праздник выйти не с кем.
Возьму сейчас и грохнусь навзничь
и голову вымозжу каменным Невским!
Вот я богохулил.
Орал, что бога нет,
а бог такую из пекловых глубин,
что перед ней гора заволнуется и дрогнет,
вывел и велел:
40 люби!

Бог доволен.
Под небом в круче
измученный человек одичал и вымер.
Бог потирает ладони ручек.
Думает бог:
погоди, Владимир!
Это ему, ему же,
чтоб не догадался, кто́ ты,
выдумалось дать тебе настоящего мужа
50 и на рояль положить человечьи ноты.
Если вдруг подкрасться к двери спа̀ленной,
перекрестить над вами стёганье одеялово,
знаю —
запахнет шерстью па́ленной,
и серой издымится мясо дьявола.
А я вместо этого до утра раннего
в ужасе, что тебя любить увели,
метался
и крики в строчки выгранивал,
60 уже наполовину сумасшедший ювелир.
В карты б играть!
В вино
выполоскать горло сердцу изоханному.

Не надо тебя!
Не хочу!
Все равно
я знаю,
я скоро сдохну.

Если правда, что есть ты,
70 боже,
боже мой,
если звезд ковер тобою выткан,
если этой боли,
ежедневно множимой,
тобой ниспослана, господи, пытка,
судейскую цепь надень.
Жди моего визита.
Я аккуратный,
не замедлю ни на день.
80 Слушай,
Всевышний инквизитор!

Рот зажму.
Крик ни один им
не выпущу из искусанных губ я.
Привяжи меня к кометам, как к хвостам лошадиным,
и вымчи,
рвя о звездные зубья.
Или вот что:
когда душа моя выселится,
90 выйдет на суд твой,
выхмурясь тупенько,
ты,
Млечный Путь перекинув виселицей,
возьми и вздерни меня, преступника.
Делай, что хочешь.
Хочешь, четвертуй.
Я сам тебе, праведный, руки вымою.
Только —
слышишь! —
100 убери проклятую ту,
которую сделал моей любимою!

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда я денусь, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

2


И небо,
в дымах забывшее, что голубо́,
и тучи, ободранные беженцы точно,
вызарю в мою последнюю любовь,
110 яркую, как румянец у чахоточного.

Радостью покрою рев
скопа
забывших о доме и уюте.
Люди,
слушайте!
Вылезьте из окопов.
После довоюете.

Даже если,
от крови качающийся, как Бахус,[2]
120 пьяный бой идет —
слова любви и тогда не ветхи.
Милые немцы!
Я знаю,
на губах у вас
гётевская Гретхен.[3]

Француз,
улыбаясь, на штыке мрет,
с улыбкой разбивается подстреленный авиатор,
если вспомнят
130 в поцелуе рот
твой, Травиата. [4]

Но мне не до розовой мякоти,
которую столетия выжуют.
Сегодня к новым ногам лягте!
Тебя пою,
накрашенную,
рыжую.

Может быть, от дней этих,
жутких, как штыков острия,
140 когда столетия выбелят бороду,
останемся только
ты
и я,
бросающийся за тобой от города к городу.

Будешь за́ море отдана,
спрячешься у ночи в норе —
я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона
огненные губы фонарей.

В зное пустыни вытянешь караваны,
150 где львы начеку, —
тебе
под пылью, ветром рваной,
положу Сахарой горящую щеку.

Улыбку в губы вложишь,
смотришь —
тореадор хорош как!
И вдруг я
ревность метну в ложи
мрущим глазом быка.

160 Вынесешь на́ мост шаг рассеянный —
думать,
хорошо внизу бы.
Это я
под мостом разлился Сеной,
зову,
скалю гнилые зубы.

С другим зажгешь в огне рысаков
Стрелку или Сокольники.[5]
Это я, взобравшись туда высоко,
170 луной томлю, ждущий и голенький.

Сильный,
понадоблюсь им я —
велят:
себя на войне убей!
Последним будет
твое имя,
запекшееся на выдранной ядром губе.

Короной кончу?
Святой Еленой?[6]
180 Буре жизни оседлав валы,
я — равный кандидат
и на царя вселенной
и на
кандалы.

Быть царем назначено мне —
твое личико
на солнечном золоте моих монет
велю народу:
вычекань!
190 А там,
где тундрой мир вылинял,
где с северным ветром ведет река торги, —
на цепь нацарапаю имя Лилино
и цепь исцелую во мраке каторги.

Слушайте ж, забывшие, что небо голубо́,
выщетинившиеся,
звери точно!
Это, может быть,
последняя в мире любовь
200 вызарилась румянцем чахоточного.

3


Забуду год, день, число.
Запрусь одинокий с листом бумаги я,
Творись, просветленных страданием слов
нечеловечья магия!

Сегодня, только вошел к вам,
почувствовал —
в доме неладно.
Ты что-то таила в шелковом платье,
и ширился в воздухе запах ладана.
210 Рада?
Холодное
«очень».
Смятеньем разбита разума ограда.
Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен.

Послушай,
все равно
не спрячешь трупа.
Страшное слово на голову лавь!
Все равно
220 твой каждый мускул
как в рупор
трубит:
умерла, умерла, умерла!
Нет,
ответь.
Не лги!
(Как я такой уйду назад?)
Ямами двух могил
вырылись в лице твоем глаза.

230 Могилы глубятся
Нету дна там.
Кажется,
рухну с по́моста дней.
Я душу над пропастью натянул канатом,
жонглируя словами, закачался над ней.

Знаю,
любовь его износила уже.
Скуку угадываю по стольким признакам.
Вымолоди себя в моей душе.
240 Празднику тела сердце вызнакомь.

Знаю,
каждый за женщину платит.
Ничего,
если пока
тебя вместо шика парижских платьев
одену в дым табака.

Любовь мою,
как апостол во время оно,
по тысяче тысяч разнесу дорог.
250 Тебе в веках уготована корона,
а в короне слова мои —
радугой судорог.

Как слоны стопудовыми играми
завершали победу Пиррову,[7]
я поступью гения мозг твой выгромил.
Напрасно.
Тебя не вырву.

Радуйся,
радуйся,
260 ты доконала!
Теперь
такая тоска,
что только б добежать до канала
и голову сунуть воде в оскал.

Губы дала.
Как ты груба ими.
Прикоснулся и остыл.
Будто целую покаянными губами
в холодных скалах высеченный монастырь.

270 Захлопали
двери.
Вошел он,
весельем улиц орошен.
Я
как надвое раскололся в вопле.
Крикнул ему:
«Хорошо!
Уйду!
Хорошо!
280 Твоя останется.
Тряпок наше́й ей,
робкие крылья в шелках зажирели б.
Смотри, не уплыла б.
Камнем на шее
навесь жене жемчуга ожерелий!»

Ох, эта
ночь!
Отчаянье стягивал туже и туже сам.
От плача моего и хохота
290 морда комнаты выкосилась ужасом.

И видением вставал унесенный от тебя лик,
глазами вызарила ты на ковре его,
будто вымечтал какой-то новый Бялик[8]
ослепительную царицу Сиона евреева.

В муке
перед той, которую отда́л,
коленопреклоненный выник.
Король Альберт,[9]
все города
300 отдавший,
рядом со мной задаренный именинник.
Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы!
Весеньтесь, жизни всех стихий!
Я хочу одной отравы —
пить и пить стихи.

Сердце обокравшая,
всего его лишив,
вымучившая душу в бреду мою,
прими мой дар, дорогая,
310 больше я, может быть, ничего не придумаю.

В праздник красьте сегодняшнее число.
Творись,
распятью равная магия.
Видите —
гвоздями слов
прибит к бумаге я.

1914-1915


Стихотворение «Флейта-позвоночник», поэт Маяковский Владимир

поэма

За всех вас,
которые нравились или нравятся,
хранимых иконами у души в пещере,
как чашу вина в застольной здравице,
подъемлю стихами наполненный череп.

Все чаще думаю -
не поставить ли лучше
точку пули в своем конце.
Сегодня я
на всякий случай
даю прощальный концерт.

Память!
Собери у мозга в зале
любимых неисчерпаемые очереди.
Смех из глаз в глаза лей.
Былыми свадьбами ночь ряди.
Из тела в тело веселье лейте.
Пусть не забудется ночь никем.
Я сегодня буду играть на флейте.
На собственном позвоночнике.

1

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда уйду я, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

Буре веселья улицы узки.
Праздник нарядных черпал и черпал.
Думаю.
Мысли, крови сгустки,
больные и запекшиеся, лезут из черепа.

Мне,
чудотворцу всего, что празднично,
самому на праздник выйти не с кем.
Возьму сейчас и грохнусь навзничь
и голову вымозжу каменным Невским!
Вот я богохулил.
Орал, что бога нет,
а бог такую из пекловых глубин,
что перед ней гора заволнуется и дрогнет,
вывел и велел:
люби!

Бог доволен.
Под небом в круче
измученный человек одичал и вымер.
Бог потирает ладони ручек.
Думает бог:
погоди, Владимир!
Это ему, ему же,
чтоб не догадался, кто ты,
выдумалось дать тебе настоящего мужа
и на рояль положить человечьи ноты.
Если вдруг подкрасться к двери спаленной,
перекрестить над вами стёганье одеялово,
знаю -
запахнет шерстью паленной,
и серой издымится мясо дьявола.
А я вместо этого до утра раннего
в ужасе, что тебя любить увели,
метался
и крики в строчки выгранивал,
уже наполовину сумасшедший ювелир.
В карты бы играть!
В вино
выполоскать горло сердцу изоханному.

Не надо тебя!
Не хочу!
Все равно
я знаю,
я скоро сдохну.

Если правда, что есть ты,
боже,
боже мой,
если звезд ковер тобою выткан,
если этой боли,
ежедневно множимой,
тобой ниспослана, господи, пытка,
судейскую цепь надень.
Жди моего визита.
Я аккуратный,
не замедлю ни на день.
Слушай,
всевышний инквизитор!

Рот зажму.
Крик ни один им
не выпущу из искусанных губ я.
Привяжи меня к кометам, как к хвостам
лошадиным,
и вымчи,
рвя о звездные зубья.
Или вот что:
когда душа моя выселится,
выйдет на суд твой,
выхмурясь тупенько,
ты,
Млечный Путь перекинув виселицей,
возьми и вздерни меня, преступника.
Делай что хочешь.
Хочешь, четвертуй.
Я сам тебе, праведный, руки вымою.
Только -
слышишь! -
убери проклятую ту,
которую сделал моей любимою!

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда я денусь, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

2

И небо,
в дымах забывшее, что голубо,
и тучи, ободранные беженцы точно,
вызарю в мою последнюю любовь,
яркую, как румянец у чахоточного.

Радостью покрою рев
скопа
забывших о доме и уюте.
Люди,
слушайте!
Вылезьте из окопов.
После довоюете.

Даже если,
от крови качающийся, как Бахус,
пьяный бой идет -
слова любви и тогда не ветхи.
Милые немцы!
Я знаю,
на губах у вас
гётевская Гретхен.
Француз,
улыбаясь, на штыке мрет,
с улыбкой разбивается подстреленный авиатор,
если вспомнят
в поцелуе рот
твой, Травиата.

Но мне не до розовой мякоти,
которую столетия выжуют.
Сегодня к новым ногам лягте!
Тебя пою,
накрашенную,
рыжую.

Может быть, от дней этих,
жутких, как штыков острия,
когда столетия выбелят бороду,
останемся только
ты
и я,
бросающийся за тобой от города к городу.

Будешь за море отдана,
спрячешься у ночи в норе -
я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона
огненные губы фонарей.

В зное пустыни вытянешь караваны,
где львы начеку,-
тебе
под пылью, ветром рваной,
положу Сахарой горящую щеку.

Улыбку в губы вложишь,
смотришь -
тореадор хорош как!
И вдруг я
ревность метну в ложи
мрущим глазом быка.

Вынесешь на мост шаг рассеянный -
думать,
хорошо внизу бы.
Это я
под мостом разлился Сеной,
зову,
скалю гнилые зубы.
С другим зажгешь в огне рысаков
Стрелку или Сокольники.

Это я, взобравшись туда высоко,
луной томлю, ждущий и голенький.
Сильный,
понадоблюсь им я -
велят:
себя на войне убей!
Последним будет
твое имя,
запекшееся на выдранной ядром губе.

Короной кончу?
Святой Еленой?
Буре жизни оседлав валы,
я - равный кандидат
и на царя вселенной,
и на
кандалы.

Быть царем назначено мне -
твое личико
на солнечном золоте моих монет
велю народу:
вычекань!
А там,
где тундрой мир вылинял,
где с северным ветром ведет река торги,-
на цепь нацарапаю имя Лилино
и цепь исцелую во мраке каторги.

Слушайте ж, забывшие, что небо голубо,
выщетинившиеся,
звери точно!
Это, может быть,
последняя в мире любовь
вызарилась румянцем чахоточного.

3

Забуду год, день, число.
Запрусь одинокий с листом бумаги я.
Творись, просветленных страданием слов
нечеловечья магия!

Сегодня, только вошел к вам,
почувствовал -
в доме неладно.
Ты что-то таила в шелковом платье,
и ширился в воздухе запах ладана.
Рада?
Холодное
"очень".
Смятеньем разбита разума ограда.
Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен.

Послушай,
все равно
не спрячешь трупа.
Страшное слово на голову лавь!
Все равно
твой каждый мускул
как в рупор
трубит:
умерла, умерла, умерла!
Нет,
ответь.
Не лги!
(Как я такой уйду назад?)

Ямами двух могил
вырылись в лице твоем глаза.

Могилы глубятся.
Нету дна там.
Кажется,
рухну с помоста дней.
Я душу над пропастью натянул канатом,
жонглируя словами, закачался над ней.

Знаю,
любовь его износила уже.
Скуку угадываю по стольким признакам.
Вымолоди себя в моей душе.
Празднику тела сердце вызнакомь.

Знаю,
каждый за женщину платит.
Ничего,
если пока
тебя вместо шика парижских платьев
одену в дым табака.
Любовь мою,
как апостол во время оно,
по тысяче тысяч разнесу дорог.
Тебе в веках уготована корона,
а в короне слова мои -
радугой судорог.

Как слоны стопудовыми играми
завершали победу Пиррову,
Я поступью гения мозг твой выгромил.
Напрасно.
Тебя не вырву.

Радуйся,
радуйся,
ты доконала!
Теперь
такая тоска,
что только б добежать до канала
и голову сунуть воде в оскал.

Губы дала.
Как ты груба ими.
Прикоснулся и остыл.
Будто целую покаянными губами
в холодных скалах высеченный монастырь.

Захлопали
двери.
Вошел он,
весельем улиц орошен.
Я
как надвое раскололся в вопле,
Крикнул ему:
"Хорошо!
Уйду!
Хорошо!
Твоя останется.
Тряпок нашей ей,
робкие крылья в шелках зажирели б.
Смотри, не уплыла б.
Камнем на шее
навесь жене жемчуга ожерелий!"

Ох, эта
ночь!
Отчаянье стягивал туже и туже сам.
От плача моего и хохота
морда комнаты выкосилась ужасом.

И видением вставал унесенный от тебя лик,
глазами вызарила ты на ковре его,
будто вымечтал какой-то новый Бялик
ослепительную царицу Сиона евреева.

В муке
перед той, которую отдал,
коленопреклоненный выник.
Король Альберт,
все города
отдавший,
рядом со мной задаренный именинник.

Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы!
Весеньтесь жизни всех стихий!
Я хочу одной отравы -
пить и пить стихи.

Сердце обокравшая,
всего его лишив,
вымучившая душу в бреду мою,
прими мой дар, дорогая,
больше я, может быть, ничего не придумаю.

В праздник красьте сегодняшнее число.
Творись,
распятью равная магия.
Видите -
гвоздями слов
прибит к бумаге я.

1915

Владимир Маяковский - Костяная флейта

Владимир Маяковский - Костяная флейта
  Владимир Маяковский Костяная флейта  [ Примечания ]  'Кровь, ты думаешь, на мне играть легче, чем на трубе?  ( Гамлет , действие III, сцена 2) Пролог Всем, кого я любил или любил в прошлом, Кого иконами храню в пещере души моей, Я поднимаю, как гость вечеринки поднимает стакан, Мой череп, стихи наполнены целиком.Я все чаще думаю: должна ли унция свинца, Как период, в конце моего рассказа уйти? Итак, сегодня вечером, не зная, что впереди, Я даю прощальный спектакль. Объем памяти! Собирайтесь в залах моего разума Все мои возлюбленные, в бесконечных строках. Веселье из глаз льй в глаза, как вино; Наполните ночь давними свадьбами. От тела к телу радость льется, И пусть никто не забудет этот мой последний концерт. Сегодня я буду играть на флейте Мой собственный позвоночник.1 Я крушу мили улиц быстрым шагом. Куда я могу пойти, этот внутренний ад? Какой всемогущий Гофман в небе Ты заколдовал, проклятый? Улицы слишком узки для шквала веселья. Праздник закончился нарядным человеческим потоком. Я думаю. И из моего черепа медленно выползают Мысли, больные и засохшие, как сгустки крови. Я, волшебник всего веселого, В этот праздничный день я совсем один.Почему бы мне просто не закончить все сразу, Разбивая себе мозги на Невском булыжнике? Я богохульствовал, кричал: «Бога не существует!», Но Бог из глубин ада открыл Та, которой не устояла даже гора, И скомандовал: "Люби ее!" Богу приятно, когда он наблюдает за многострадальным человеком Потеряйте его человечность и уступите его судьбе. Бог потирает ручонки: «Я покажу тебе, Владимир, погоди!» И это он - кто еще? - Твою истинную личность скрыть, Кто тайком положил на пианино настоящие ноты, И подарил тебе мужа не менее настоящего.И если бы твоя спальня была рядом, И перекрести свое логово греховное, Я слышу треск плоти дьявола, И сернистый дым наполнял воздух. Но вместо этого всю ночь, может быть, до пяти, В ужасе, что тебя снова повели в его постель, Я метался и в стихах вырезал мои крики, Как ювелир, сошедший с ума. Я должен пойти поиграть в карты, а в Шардоне Искупай разбитое от стона сердце.Ты мне не нужен! Я не хочу тебя! В любом случае, Я знаю, что скоро я прохриплю. Если это правда, мой Господь, что ты правишь, И что это ты ковер звезд соткала, И эта мучительная, усиливающаяся с каждым днем ​​боль Прислал ты издалека, Затем наденьте одежду судьи и подождите Для меня быть твоим посетителем. Я человек пунктуальный, поэтому не опоздаю. Слушай, о Великий инквизитор! Я буду держать язык за зубами. Ни единого вопля Мои прокусанные губы испускаются.Привяжи меня к комете, как к конскому хвосту, И пусть острые края звезд разнесут меня вдребезги. Или, когда моя душа отходит от своего хозяина, И, смутно хмурясь, предстает перед вашим судом, Используйте Млечный Путь как виселицу, И повесь меня за мои многочисленные проступки. Нарисуй и четверти меня, если хочешь, И омыть твои праведные руки я смиренно предлагаю. Но - пожалуйста, пожалуйста! -- Избавься от нее, Проклятая женщина, в которую ты меня заставил влюбиться! Я крушу мили улиц быстрым шагом.Куда я могу пойти, этот внутренний ад? Какой всемогущий Гофман в небе Ты заколдовал, проклятый? 2 И небо, которое дым превращается из голубого в пепельный, И облака, как тощие беженцы, Я зажгу последней страстью, Яркие, как пылающие щеки чахотки. Даже если война, опьяненная кровью, подобна колебанию Вакха, Позвольте мне произнести несколько слов любви. Моя радость заглушит лай О массах, забывших свой очаг и дом.Слушайте, народ, вылезайте из окопов! Позже вы сможете возобновить свой бой. Уважаемые немцы! Я знаю, что Гете Гретхен В твоих сердцах. Француз с улыбкой умирает на штыке, И с улыбкой падает сбитый летчик, Если они все время помнят Твой поцелуй, Вайолет Верди. Но меня не волнует это розовое мясо Которые века будут грызть и омертвевать. Сегодня встань на колени перед новой парой ног! Я пою тебя, вспыльчивый и рыжеволосый.С тех пор ужасные, как острие копья, Как только десятилетия поседели мои волосы, Возможно, мы с тобой все еще будем здесь, Как после тебя из города в город рву. Если, отдав, через море вы были связаны, Или если ты спрятался в кроличьей норе ночи, Я бы поцеловал тебя сквозь туман лондонского города, Уличные фонари на моих губах зажглись. Если по знойной пустыне ты будешь вести свои караваны, Где львы не спят, Для тебя я положу под ветер песком, Моя щека, как горящая Сахара.Ты наполняешь губы улыбкой, Смотришь - тореро такой милый! И я вдруг брошу свою ревность в проход С умирающим глазом быка. Рассеянно на мост сворачиваешь, Думаю, что внизу должно быть приятно. Но это я, Сена, появляюсь там внизу, Звоню тебе и обнажаю гнилые зубы. С другим ваша тройка будет гореть Все модные усадьбы для удовольствий, Но сверху я тебя лучами луны замучаю, Как, голый, я жду.Я силен, и мои услуги могут потребоваться - Могут приказать мне: иди умри на войне! Тогда ваше имя, когда я истекаю, На моих губах застрянет пушечное ядро. Будет ли последнее слово для меня корона или остров Святой Елены? Оседлав волны урагана жизни, Я одинаково квалифицирован, чтобы быть королем мира, Или в цепях. И если царь они выбрали меня помазать - Чтобы штамповать свое милое личико На солнечном золоте моих монет Я бы заказал свою гонку.И где на мир претендует бледная тундра, Где река борется с северным штормом, На кандалы нацарапаю имя Лили, И поцелуй его в темноте моей тюрьмы. Так послушай ты, зверски ощетинившись, Кто верит, что небо по-прежнему мрачно! Это может быть самая последняя страсть в мире, Загорелась, как пылающие щеки чахотки. 3 Я забуду год, месяц, день. Лист бумаги и карандаш, встречайте меня! Начни слов, просвещенных болью Сверхчеловеческая алхимия! Сегодня, когда я вошел в твою обитель, Я чувствовал, что дела идут не очень хорошо.Ты что-то спрятала в своей шелковой мантии, И благовоний распространяет запах. Рад меня видеть? Ледяное "очень". В лихорадке отчаяния мой разум кричит, Как замешательство прорывается через барьер разума. Слушай, несмотря ни на что, ты не сможешь спрятать труп. Брось мне в голову свои ужасные слова! Ибо каждый твой мускул, как мегафон, по-прежнему ревет: «Я мертв! Я мертв! Я мертв!» Нет ответа! (Я не могу просто пойти домой с позором!) И избавь меня от своей лжи! Как две открытые могилы тебе в лицо Зарылись себе в глаза.Могилы становятся глубже - в этом нет дна! В любой момент со сцены жизни я могу упасть. Я натянул душу, как канат над бездной, И балансируйте на нем, жонглируя глаголами и существительными. Я знаю, что любовь утомила его, И скуку я вижу сразу. В душе пусть еще раз прорастет твоя молодость, Познакомьте свое сердце с удовольствиями тела. Я знаю, что с женщинами всегда нужно платить. Но ты не должен возражать, если сейчас, раз я разорен, Вместо шикарных парижских платьев я одеваю тебя сегодня В табачном дыме.Я буду распространять хорошие новости о моей любви, Как апостол, по миллиону дорог. Ты будешь коронован на всю вечность - и в своей короне, Как радуга конвульсий, будут мерцать мои оды. Как слоны Пирра с их тяжелой поступью В панике к победе через линии врага, Так мой гений ворвался в твою голову - Но все это напрасно: ты никогда не будешь моей. Радуйтесь, радуйтесь, вы меня добили! Может быть, я Учитывая тоску, в которой я нахожусь, Беги прямо к ближайшему каналу И окунуться в мерзкую ухмылку воды? Твои губы напротив моих были черство холодными.При прикосновении моя страсть отступила на шаг, Как будто мои раскаявшиеся губы поцеловали застывший базальт В который был взломан монастырь. Я слышал двери. Он вошел, освеженный уличной радостью. Я чуть не раскололся пополам, с ревом, Я крикнул ему: «Да будет так! Я оставлю. Она будет твоей. Держите ее в шелке, украшенном, Чтобы ее застенчивые крылья оставались свернутыми. Чтобы она не улетела, не давай ей на шею С тяжелыми нитками жемчуга! " О, послезавтра! Я затянул и затянул узел отчаяния.От моего плача и моего смеха Комната поморщилась от смертельного страха. И видение тебя, которое я унес, Как будто прожег глаза в ковер, все равно светится; Так же, как какой-то Бялик наших дней Придумал бы ослепительную королеву еврейского Сиона. В агонии перед тем, что я выпустил из рук Я опустился на колени на пол лицом вниз. По сравнению со мной, король Альберт, потерявший все свои земли, Был как именинник, осыпанный подарками в изобилии.О цветы и травы, золотись на солнце! Будь как весна, о стихийные силы Земли! Из всех ядов хочу только один: Пить и пить стих. Ты замучил мою душу до бреда, Ты украл мое сердце и оставил его в клочьях - Пожалуйста, прими этот подарок, моя дорогая; я Не уверен, что когда-нибудь придумаю что-нибудь получше. Да будет вечно соблюдаться эта святая дата! Магия распятия, не подведи! Приходите посмотреть, как со словами К бумаге меня прибили.(1915) -------------------------------------------------- --------- Примечания - Эпиграф: не прикреплен к оригиналу, но кажется весьма вероятно, оказал влияние. - Форматирование: я предпочел использовать прямые четверостишие, а не следовать стилю Маяковского. Оказал свой путь, текст будет выглядеть примерно так:  это . © Серж Ельницкий, 2016  НАЗАД  в "переводы" 
.

Владимир Маяковский. Русские стихи в переводах

Отец Маяковского был бедным дворянином, работал старшим лесником на Кавказе. В детстве Маяковский забирался в огромный глиняный чан с вином и читал вслух стихи, пытаясь усилить силу своего голоса резонансом чана. Маяковский был не только Маяковским, но и мощным эхом его собственного голоса: ораторская интонация была не только его стилем, но и самим характером.

Находясь в заключении в Бутырской тюрьме в Москве в 1909 году, когда ему было всего шестнадцать, Маяковский увлекся Библией, одной из немногих доступных ему книг, и его ранние громовые стихи усыпаны библейскими метафорами, причудливо связанными с мальчишескими богохульствами.Он интуитивно понял, что «улица будет содрогаться, без языка, без возможности кричать и говорить»; так он дал слово улице и таким образом произвел революцию в русской поэзии. Его блестящие стихи «Облако в штанах» и «Флейта и позвоночник» возвышались над стихами его поэтической среды, как величественные вершины его родного Кавказа возвышались над маленькими домиками, цеплявшимися по бокам. Призывая к изгнанию Пушкина и других богов русской поэзии из «парохода современности», Маяковский фактически продолжал писать в классической традиции.Вместе со своими соратниками Маяковский основал футуристическое движение, ранний сборник которого был назван весьма знаменательно «Пощечиной общественному вкусу» (1912). Горький был прав, когда заметил, что хотя футуризма, может быть, и не было, существовал великий поэт: Маяковский.

Для Маяковского не было вопроса, принимать ли Октябрьскую революцию. Он сам был революцией со всей ее мощью, крайностями, эпической пошлостью и даже жестокостью, ее ошибками и трагедиями. Революционное рвение Маяковского проявляется в том, что этот великий любовно-лирический поэт посвятил свои стихи идеологическим лимерикам, рекламным щитам политики.В этом рвении, однако, и заключалась его трагедия, поскольку он сознательно стоял «на глотке своей собственной песни» - позицию, которую он однажды блестяще подчеркнул: «Я хочу, чтобы меня понимала моя родина, но меня не поймут - Увы! Я пройду по родной земле, как косой дождь ».

Его уныние в личных делах и разочарование в политике заставили его застрелиться из револьвера, который он использовал в качестве реквизита в фильме двенадцатью годами ранее. Поскольку его одновременно и уважали, и оскорбляли, его смерть имела глубокий, хотя и разный смысл для всех.На его похороны пришли десятки тысяч человек. Маяковский был канонизирован Сталиным, который сказал о нем: «Маяковский был и остается лучшим и самым талантливым поэтом нашего времени. Безразличие к его стихам - преступление ». Это была, по мнению Пастернака, вторая смерть Маяковского. Но он умер только как политический поэт; как великий поэт любви и одиночества он выжил.

.

Образ Маяковского в пьесе Максима Диденко Флейта-игла

СТ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. В репертуаре театра. У Ленсовета появился новый спектакль. 30 января на Малой сцене состоялась премьера оригинальной постановки «Флейта-позвоночник». Это работа молодого режиссера Максима Диденко, известного своим авангардным подходом к воплощению своих сценических идей, созданная совместно со студентами актерского курса Санкт-Петербургского государственного политехнического института.

Хотя название пьесы совпадает с названием стихотворения Маяковского, в постановке использованы фрагменты самых разных произведений поэта. Спектакль содержит известные с детства стихи «Что хорошего…», идущие от самой глубины души к строчкам «Слушай!» И письма, адресованные Лиле Брик, - самое личное из того, что написал поэт.

На афише местом действия является Малая сцена, однако публика погружается в ее атмосферу еще в холле, когда вместо звонка звучит флейта, а на сцене появляется женщина в черном платье. ступеньки лестницы.Зрители следят за сюжетом, переходя из вестибюля театра, где они переживают первое самоубийство Маяковского, в небольшой коридор и только потом попадают в зал.

Среди персонажей пьесы - Лилия и Осип Брики, Сталин и Пьеро, а также силуэты, значение каждого из которых должно быть признано зрителем. В спектакле постоянно играет музыка в исполнении самих актеров. Они периодически превращаются в настоящий оркестр, в котором звучат скрипка и контрабас, кларнет и, конечно же, флейта.

Стихи звучат речитативом, иногда поются. Музыку в спектакле использовали Моцарт и Чайковский, а отчаянные буквы в пьесе Осипа Брика сопровождала музыка композитора Ивана Кушнира, автора музыкального сопровождения спектакля. Образ Маяковского воплощают два актера, но каждый из участников спектакля считает, что каждый из них - частица Поэта.

Людмила Траутмане © Gallerix.ru



]]>.

Образ Маяковского в театре Максима Диденко Колючка для флейты

С Т. ПЕТЕРБУРГО En el repertorio del teatro. Lensoviet apareció una nueva actación. En Small Stage, el 30 de enero, tuvo lugar el estreno de la producción original de Flute-Spine. Este es el trabajo del joven, директор Максим Диденко, conocido por su enfoque vanguardista para la encarnación de sus ideas escénicas, creado junto con estudiantes del curso de actación del Instituto Politécnico Estatal de San Petersburgo.

Aunque el nombre de la obra es idéntico al nombre del poema de Mayakovsky, la producción utiliza fragmentos de las obras más Variadas del Poea. La actación contiene poemas conocidos desde la infancia, «Что хорошо…», que llegan desde el fondo del corazón a las líneas «Слушай!» Y cartas dirigidas a Lilya Brik, la más personal de lo que escribió el поэта.

En la cartelera, la escena de la actación es el Pequeño Escenario, sin embargo, el público se sumerge en su atmósfera en el vestíbulo, cuando en lugar de sonar el sonido de la flauta, y una mujer con un vestido en vestido en лос-эскалонес-де-лас-эскалерас.El público sigue la Historia, se mueve desde el vestíbulo del teatro, donde sobreviven al primer suicidio de Mayakovsky, a un pequeño pasillo, y solo luego entran al pasillo.

Entre los personajes de la obra se encuentran Lily y Osip Briki, Stalin y Pierrot, y las siluetas, cuyoignado debe ser reconocido por el público. Актуасион эс интерпретация константемента пор музыки интерпретирует пор лос пропиос актеров. Periódicamente se convierten en una verdadera orquesta, en la que suenan el violín y el contrabajo, elclarinete y, por supuesto, el sonido de la flauta.

Los poemas suenan recitativos, a veces cantados. Музыкальная композиция с использованием музыки Моцарта и Чайковского, и последние летописные произведения на образе Осипа Брик составили компанию композитора Ивана Кушнира, автора музыкальных композиций для обрядов. «Образ Маяковского - это представление по душам», «Pero cada uno de los membersantes en la obra cree que cada uno de ellos es una partícula del Poeta».

Людмила Траутмане © Gallerix.ru



]]>.

Цитаты для флейты Владимира Маяковского

«Лиличка! (Вместо письма) «

Воздух разъедает табачный дым.
Комната, -
глава из« Ада »Крученых.
Напомним, -
у окна,
в тот день,
Я ласкал тебя восторженно, с жаром .
Вот ты сидишь сейчас,
, с сердцем в железных доспехах.
Через день,
ты отругаешь меня, наверное,
и скажешь, чтобы я уходил.
В ярости, дрожащая рука в мрачной гостиной
вряд ли сможет подогнать рукав.
Я выбегу
и брошу свое тело на улицу, -
обезумевший,
охваченный отчаянием
и грустью.
В этом нет нужды,
моя дорогая,
моя сладкая.
Давай расстанемся сегодня вечером и положим конец этому безумию.
В любом случае,
моя любовь - это
тяжелый груз,
висит на тебе
, куда бы ты ни убежал.
Позвольте мне в последней жалобе
высказать все свои убитые горем страдания.
Рабочий бык, если его хватит,
оставит
и найдет прохладную воду, чтобы полежать.
Но для меня
нет моря
, кроме твоей любви, -
, от которого даже слезы не принесут мне покоя.
Если слон хочет расслабиться, он ляжет,
напыщенный, на улице, в опаленной солнцем дюне,
Кроме твоей любви,
нет солнца
в небе
и я даже не знаю, где ты и с кем.
Если бы вы так мучили другого поэта,
он
променял бы свою любовь на деньги и славу.
Но
для меня нет ничего дороже
, чем звон вашего любимого имени.
Я не буду пить яд,
или прыгать к смерти,
или нажимать на курок, чтобы покончить с собой.
Если не считать твоих глаз,
меня не может контролировать ни одно лезвие,
не заточенный нож.
Завтра вы забудете
, что это я короновал вас,
сжег цветущую душу любовью
и дни сформируют кружащийся карнавал
, который взъерошит мои рукописи и поднимет их выше ...
Будет ли высох Осенние листья моих предложений
заставляют вас задуматься,
тяжело дышать?

Позвольте мне
проложить путь последней нежностью
для ваших шагов, когда вы уходите.

(1916) »
- Владимир Маяковский, Костяная флейта: Избранные стихи

.

Владимир Маяковский

Владимир Владимирович Маяковский был, вероятно, одним из великих поэтов века. Он родился в Багдади, Кутаисский район, Грузия, и жила там до 1906 года, когда семья переехала в Г. Москва. Грузинский был единственным языком, кроме русского, на котором Маяковский заявленная экспертиза. Его семья была русской, а отец был лесником, хотя и из благородного происхождения. Участие Маяковского в революции началось когда он был маленьким мальчиком.В начале 1908 г. он вступил в большевистскую фракцию Российская социал-демократическая партия и был избран в четырнадцать лет в ее Московский комитет. Его трижды арестовывали за агитационную работу, а его третий арест в июле 1909 г. привел к тюремному заключению на шесть месяцев, большая часть из которых одиночное заключение в Бутырской тюрьме. После выхода из тюрьмы Маяковский на время отказался от политики и поступил в Московский институт изучения Живопись, скульптура и архитектура, где он планировал сделать карьеру в качестве художник.Его встреча там с Давидом Бурлюком, как он указывает в своем автобиография Я сам ( Я сам ), была решающей для его карьеры. Бурлюк уже был признанным авангардистом, и ему есть место скромное значение в истории современного европейского искусства. Он был влиятельный организатор художественных выставок, на которых были представлены работы Ларионова, Гончарова, Экстер и другие. Он также организовал группу инновационных художники и поэты под названием buderlyryle, русификация термина «футурист.«Он участвовал в издании первого футуриста. сборник с провокационным названием Ловушка для судей ( Садок судей, 1910 ), в котором участвовали Кручаных и Хлебников. Сила Влияние Бурлюка подтверждается самим Маяковским, который в своей автобиографии называет Бурлюка «моим настоящим учителем».

Сборник стихов и прозы 1912 г. под названием Пощечина общественному вкусу содержал первые два опубликованных стихотворения под названием «, ночь, » и «, утро, ». ( Ночь ' и Утро ).Название коллекции в целом тоже было знаменитого футуристического манифеста, подписанного Маяковским, Бурлюком, Кручоных и Хлебников, который отправил все прошлое искусство (за некоторыми исключениями) и почти всех современников (кроме футуристов) выбросить за борт « г. пароход современности ». В 1913 году группа футуристов Маяковского, Бурлюк, Каменский, Хлебников, Лившиц и (на время) Северянин взяли на себя: в целях рекламы, тур по провинциям, который был триумфом патажа и имел некоторый успех в привлечении внимания к новым отъездам Европейский авангард в живописи и поэзии.

Произведение Маяковского, изданное с 1912 по 1914 год. принадлежал к футуристическому движению. Серия оригинальных и порой странно трогательные тексты песен, большинство из которых были посвящены городской тематике, появились в футуристических сборники стихов и графики тех лет. Его первая книга стихов появился в 1913 году под названием Me ( Ya ). Тонкий литографированный том, он содержал четыре стиха, посвященных сторонам жизни поэта в своем роде. городского ада и изображал самого поэта как современную пародию на Христа Спаситель.Стихотворная драма Владимир Маяковский, трагедия ( 1913 ). был произведен в рамках футуристического предприятия, чередуясь на сцене с Кручоных Победа над Солнцем ( Победа над солнцем ). В обоих постановки поэтов-футуристов и художников-авангардистов были в тесном сотрудничестве. «Трагедия» суммирует ранние переживания Маяковского как поэта-лирика. Игровые сделки с увечьями и порабощением горожан и представляет поэта (Маяковский, в исполнении Маяковского) в образе Христа, страдающего за всех.

Четыре стихотворения Маяковского о творчестве дореволюционный период - поразительное достижение, и это на них что его репутация поэта во многом основана. Облако в штанах ( Облако в штанах, 1915, ) затрагивает революцию, религию и искусство в их понимании отчаянным любовником, которого жестоко отвергли; Флейта для позвоночника ( Fleita pozvonochnik, 1915 ) - это, опять же, мужская лирика на тему любви безумие и боль; Война и мир ( Война и мир, 1916 ) в фантастические образы и outr языка с Первой мировой войной, и заканчивается утопической надеждой на мирное мир, когда «Иисус Христос сыграет в шашки с Каином»; Мужчина ( Человек, 1917 ), считающаяся звездным часом творчества Маяковского. дореволюционная поэзия имеет свое место на нашей нынешней земле, затем на небесах, и наконец в далеком далеком будущем, где ничего не изменилось и жадные обыватель по-прежнему правит планетой.

Октябрьская революция 1917 г. найдена у Маяковского а желающий празднующий. Он был активен в журнале, издаваемом Комиссариатом Просвещение, Искусство Коммуны , а позже он и его футурист и формалист. партнеры сформировали Left Front of Art ( LEF ), с целью который должен был сделать формальные достижения авангарда доступными для революционное государство. Большая часть его энергии в двадцатые годы была отдана написание и декламация агитационных и рекламных стихов, эфемерных произведение, которое, тем не менее, раскрывает словесные ресурсы настоящего поэта.Его агитационный стих был якобы адресован «широким массам», но его формальная изощренность и словесная сложность затрудняли работу новичков. грамотный, и сомнительно, чтобы у Маяковского когда-либо было много последователей. Некоторые из его работы как признанного пропагандиста - мощные поэтические высказывания. 150 000 000 ( 1919 ) повествует в стиле, пародирующем Былина (народный эпос), сказку богатырского Ивана в бою с Вильсоном, поборником мирового капитализма; Mystery-Bouffe ( Misteriya-Buff, 1918 ) смешивает мотивы детективов с пошлой комедией в драматический спектакль, показывающий завоевание «чистой» буржуазии «нечистый» - пролетариат; Владимир Ильич Ленин ( 1924 ) развивает историю жизни Ленина как архетипический миф о спасителе, посланном «История» как раз тогда, когда он был нужен; Очень хорошо! ( Хорошо! 1927 ), написанная к десятой годовщине Октябрьской революции, представляет собой "фактографическое" описание тех лет, но фактически развивает политический миф о борьбе с угнетением, перемежается нежными и трогательными отрывками частного характера.Как пропагандист Маяковский создавал графику и поэзию, например, Windows Российского Телеграфного Агентства ( Окна РОСТА ), более 600 карикатурные рисунки, сопровождаемые краткими стихотворными подписями большого мастерства и универсальность. Позже (1923-25) он выпустил иллюстрированные рекламные джинглы для государственных магазинов, что, безусловно, было самой грамотной рекламной копией написано.

В течение 1920-х годов политические стихи в различных формах и на самые разные темы, чередующиеся с лирикой: стихи « I любовь "( Люблю, 1922 ), О том ( Про это, 1923 ), " Письмо Татьяне Яковлевой " ( Письмо Татьяне Яковлевой, г. 1928 ), " Письмо товарищу Кострову о сущности любви " ( Письмо товарищу Кострову о сущности любви, 1928 ) и его последнее стихотворение, На Top of My Voice ( Vo ves 'goles, 1930 ) находятся на одном уровне с его лучшая работа.

Помимо поэзии и графики, Маяковский поставил тринадцать киносценариев и две пьесы. Лишь немногие из сценарии действительно были созданы и показаны, и только фрагменты из них сохранились. Его две пьесы: The Bedbug ( Klop, 1928 ) и The Баня ( Баня, 1930 ) режиссера Всеволода Мейерхольда. сатирические трактовки советского мещанства и советского бюрократического государства.

Стихи Маяковского могут показаться читателю свободными от обычные ограничения размера и рифмы, но тщательный анализ его строк раскрывает тщательно структурированный и сложный поэтический прием, скрытый, но не разрушается разбиением строки на разговорные фразы. Его самый ранний стих действительно по форме верен классической силлаботонической системе; впечатление новизны создается нестандартным синтаксисом и дикцией, а также яркими рифмами.В цикле стихов Me ( 1912 ) он представил свою характерную стихотворную линию, в которой организующим фактором является слог с сильным ударением, обычно встречающийся три или четыре раза в строке, в то время как количество безударных слогов между ударениями может варьироваться от нуля до шести, предлагая богатые возможности для поэтического акцента. Рифма также важна для структура стихотворения Маяковского. Границы строк и строф обозначены рифмами, и смысл стихотворения часто передается в его образце оригинального и необычного рифмы.Его рифмы могут быть наклонными, гетеросложными, согласными или парономастическими (каламбур), и всегда предполагают радикальный отказ от канонической практики рифмования. Экстравагантные метафоры - отличительная черта его стихов, часто «реализуемых». в том смысле, что автомобиль воспринимается буквально и рассматривается подробно, как когда его сердце «в огне» любви превращается в горящий дом с пожарными ползать по нему. Нормальным синтаксическим структурам свойственно деформирован ради метрического или рифмованного акцента и нежной дикции лирическая поэзия чередуется с грубой уличной лексикой.Его стих как в целом, включая даже так называемую агитационную составляющую, является особенно оригинальным поэтическое изобретение.

В творчестве Маяковского преобладают две противоположные темы. Первый из них - отчуждение от комфортного буржуазного мира устоявшиеся формы и ценности - лейтмотив всех его ранних работ, появляется также в некоторых текстах тридцатых годов. Безответная любовь поэта транспортное средство, которое несет и конкретизирует его отчуждение от мира и из самой жизни.Его измученное и разбитое сердце - «горящее», избитое до лохмотья, окровавленная лапа, наехавшая поездом - повторяющийся образ в долгом ранние стихи, хотя и появляется там как кровавое знамя для революционеров. Манеры и нравы буржуазного мира закрывают глаза на поэта, который появляется в одна сцена в состоянии отчаяния. Мысли о самоубийстве повторяются в ранних произведениях, встречаются и в некоторых более поздних. Женский объект его маниакальной страсти, всегда являющейся частью чуждого обывательского мира, либо выходит замуж ( The Cloud ), замуж и с "музыкой на ней" фортепиано »( The Backbone Flute ) или в постели с законным мужем ( Man ).Отчаяние поэта достигает космических масштабов в стихотворении «Человек». как мифическое христианское небо, так и будущее планеты, в которой доминируют «твердые», известные Сартру как «les salauds», мещане (обыватели). Его вторая тема, противоположная и отвечающая нота оптимизм по поводу человека и человеческого будущего, появляется в Война и мир , О Это , две пьесы The Bathhouse и The Bedbug , и его последний стихотворение На вершине моего голоса , хотя даже в этих произведениях несогласованные ноты затемните яркие изображения.Его пропагандистская работа двадцатых годов была в одном это своего рода «трудотерапия», задуманная как лекарство от одиночества и отчаяния самого поэта или его лирических пресс-секретарь. Некоторые лирические стихи 20-х годов красноречиво озвучивают эту попытку. преодолевать отчуждение и взаимодействовать с другими существами: « Бытие Добра лошадям "( Хорошее отношение к лошадям, 1918, ) и « The Sun » ( Солнце, 1922, ) - пожалуй, лучшие примеры.Две его пьесы « Клоп » и « Баня » свидетельствуют о том, что он обнаружил, что в революционном государстве все больше доминирует его старый враг, обыватель. И в своей личной жизни, что верно отражено в стихах, он сформировал безнадежную привязанность к недостижимым женщинам, его горе и разочарование любопытно отражая агонию его самого раннего лирического героя. Его самоубийство в 1930 году. может шокировать только тех, кто не изучал его жизнь и творчество.

И до, и после Революция Маяковского была центром важных литературных и художественных коллективов. Ранние футуристы были проявлением в России нового жизненного движения. в европейском искусстве. После революции ряд художников-новаторов, критиков, и поэты примкнули к Маяковскому, работая сначала в коллективе журнал Isku sstvo Kommuny и позже в Left Front of Art ( LEF ). Самым важным из них был Осип Брик, который «открыл» и опубликовал Маяковского в 1915 г. и оставался близким другом и соавтором до смерть поэта.Ранние стихи Маяковского посвящены жене Брика Лили. Осип Брик был теоретиком и критиком литературы, одним из организаторов из LEF. Писал мало, но его статьи о поэтической форме, в частности « Sound» повторений "( Звуковые повторы ) и" Ритм и синтаксис " ( Ritm i sintaksis ) - блестящий формалистический анализ поэтического языка. Он служил Маяковскому, который очень мало читал, источником информации и идей, и он, вероятно, был наиболее красноречивым представителем теории ЛЕФ «общественный спрос» и «литература о фактах»."Человек превосходя интеллект, он явно не был силен ни в производительности, ни в в принципе. Его связи с ЧК хорошо задокументированы. Николай Асеев был поэтом и видным деятелем ЛЕФ. Его стихи о революционных и индустриальные темы двадцатых и тридцатых годов были искусным ответом к «социальному запросу», провозглашенному LEF. Его длинное стихотворение, Начало Маяковский ( 1940 ), получивший Сталинскую премию в 1941 г., отмечает Маяковский как поэт-революционер, создавший ряд ярких словесных образов. поэта в его жизни и в его творчестве.Василий Каменский был поэтом, рано участник группы куб-футуристов и участник гастролей и сольных концертов 1913. Пожалуй, самая важная его работа - это рассказ о его приключениях с Маяковский: Жизнь с Маяковским ( Жизни Маяковским, 1940, ). Сергей Тренаков был способным писателем и сторонником радикальных инноваций во всем. искусство. Он работал над фильмом с Эйзенштейном и с Мейерхольдом в фильме последнего. театр. Среди сотрудников Маяковского в LEF и New LEF также должны быть упоминал: А.М. Родченко, блестящий фотограф, художник, мастер техника монтажа, критик-формалист Виктбр Шкловский, Борис Арватов, ан. острый теоретик литературы, пытавшийся объединить формалистический и социологический критические методы, и, наконец, В. А. Катанян, один из многих менее важных фигур близкий к Маяковскому, и тот, кто внес наиболее полную запись его жизнь: Маяковский: Литературная хроника ( 1961 ).

.

Смотрите также

Site Footer